Una terra viva, una promessa che si rinnova ogni giorno.
Глава 01
Место, где осталось сердце
Мы долго искали землю на холмах над морем.
Вокруг было много красивых мест. Мы приезжали, смотрели, представляли, как могли бы проводить там время с детьми.
Но всё это было просто красиво.
А потом мы впервые поднялись в Гомбителли.
И почти сразу нашли множество разумных причин сюда не переезжать.
Из фотоархива
1–3 / 7
Открыть историю: Место, где осталось сердце
Место, где осталось сердце
До 2015 года мы жили внизу, у моря, в Лидо-ди-Камайоре.
У нас были маленькие дети, и нам всё сильнее хотелось найти где-нибудь на ближайших холмах кусочек земли.
Не ферму. Не бизнес. И уж точно не начало какого-то большого проекта.
Просто своё место.
Такое, куда можно приехать с детьми, поставить палатку, посадить что-нибудь, провести день среди деревьев и вечером вернуться домой.
Мы ездили по окрестным холмам и смотрели участки.
Некоторые были действительно прекрасными.
Мы фотографировали их, обсуждали, представляли.
Но происходила одна странная вещь.
Нам нравилось — и всё.
Красиво.
Но не более.
Весной 2015 года мы увидели объявление о доме в Гомбителли.
Покупка дома в тот момент совершенно не входила в наши реальные планы. Объявление висело уже несколько месяцев, и мы позвонили скорее из любопытства.
Дом всё ещё продавался.
Мы договорились посмотреть.
И уже сама дорога наверх заставила нас серьёзно задуматься, что эта идея, возможно, совершенно безумная.
Дорога наверх
У этой дороги для меня была ещё одна, очень личная сложность.
Я не училась водить впервые. Когда мы жили в Украине, у нас уже была машина, и до тяжёлой аварии в 2008 году мы успели совершить на ней довольно дальние поездки. Затем мы перевернулись в кювет, слетев с дороги в глубокий овраг в Крыму, и только чудом обошлось без серьёзных увечий и жертв, но машина восстановлению, увы, не подлежала. А психике понадобилось долгих семь лет, чтобы мне снова захотелось сесть за руль.
В Италии мне пришлось получать права заново. Я получила их 1 апреля 2015 года.
А 16 апреля купила подержанную машину.
Причём сознательно выбрала практически такую же, как та, на которой когда-то попала в аварию, — только теперь с механической коробкой передач. Мне казалось, что так у меня будет больше контроля. Наверное, это был мой способ вернуться не только за руль, но и к самой себе до того страха.
Никакого долгого периода спокойных тренировок не получилось.
Машина продавалась в другом регионе.
За ней пришлось ехать почти двести километров — а потом на только что купленной машине самой возвращаться обратно.
И почти в то же время, в апреле 2015 года, в нашей жизни появился Гомбителли.
Дорога к месту, в которое мы неожиданно влюбились, оказалась жёстким испытанием для всего, чего я ещё боялась: узкие горные повороты, встречные машины и грузовики, крутые склоны и места, где за краем асфальта нет отбойника и слишком хорошо понимаешь, насколько далеко внизу находится земля.
Поэтому во время первой ознакомительной поездки, да и какое-то время после, мы совершенно серьёзно обсуждали:
«Не станет ли эта дорога причиной, по которой мы даже не сможем нормально сюда приезжать?»
Друзья-водители отговаривали.
В одну из этих первых поездок на холм нам разбили только что купленную машину: автомобиль, ехавший навстречу вниз по склону на высокой скорости, не сумел затормозить в повороте на мокрой дороге. Его занесло, и он врезался в нас, хотя мы успели остановиться и находились уже в нескольких метрах от поворота.
А мы к тому моменту были совершенно не готовы к тому, что встречные могут ехать быстро, что бывалые водители иногда забывают о риске из-за привычки, что есть спешка, усталость, да и просто откровенно узкая, часто плохо расчищенная от высокой травы и поросли акации дорога с ямами.
Но несмотря на всё это, потом мы решили здесь жить.
И вопрос перестал быть теоретическим.
В самые первые поездки я поднималась вверх по склону домой со слезами и реально молилась.
Но наверху были мои дети.
Был наш дом.
И нужно было доехать.
Сначала невозможное стало просто трудным.
Потом трудное — привычным.
А однажды эта дорога стала дорогой домой.
Вот настолько узкоПодъём, лес, поворот, узкое полотноАвария на дороге до покупки дома
Первый день своего места
Когда дом наконец стал нашим, у нас сохранились совсем не постановочные кадры этого дня.
Самое первое фото в день покупки дома.
Один из первых взглядов наружу уже не из чужого дома, который приехали посмотреть, а из места, в котором теперь предстояло жить.
Мы собрали вещи, взяли двух маленьких детей и переехали наверх, несмотря на то, что ещё некоторое время продолжали платить аренду внизу.
И тогда выяснилось, что решить жить в горах и каждый день жить в горах — всё-таки разные вещи.
Дорога не стала безопаснее.
Она просто постепенно стала нашей.
Самое первое фото в день покупки дома.Первый взгляд из своего дома.
Место, которое хотелось всё время фотографировать
Первые годы мы почти не выпускали фотоаппарат из рук.
Наверное, сначала это был способ убедиться, что всё это действительно существует.
ТИШИНА. Туманы. Солнце и дождь. Запах травы и цветов. Овцы в деревне. И во всём этом спокойствии — всё-таки множество жизни и звуков: потрясающее пение птиц, жужжание насекомых, крики петухов, лай собак. И практически полное отсутствие антропогенных звуков.
Закаты, от которых действительно перехватывает дыхание.
И довольно быстро мы поняли ещё одну особенность этого места.
Здесь невозможно сказать:
«Самое красивое время года — лето».
Осенью небо становится театральным.
Зимой загораются совершенно невозможные закаты.
Туман может за несколько минут спрятать мир вокруг.
Иногда снег ложится на крыши и оливы.
Некоторые вечера выглядят так, словно природа явно перестаралась с цветом.
Мы искали всего лишь кусочек земли, куда можно было бы приезжать с детьми.
А нашли место, вокруг которого постепенно начала перестраиваться наша жизнь — и менялись мы сами.
Гомбителли, зима 2018 года.Один из драматических закатов
Мы приехали сюда городскими людьми и почти ничего не знали о земледелии.
Поэтому сначала делали всё так, как, нам казалось, и нужно делать: копали, удобряли, поливали, улучшали почву, защищали посадки. Вспоминали, как делали наши бабушки и дедушки в деревне, которым мы помогали в детстве с посадками картошки и прочих культур.
Мы были готовы работать больше.
Только постепенно поняли, что, возможно, земле нужно совсем не это.
Открыть историю: Земля, которая сказала «нет»
Земля, которая сказала «нет»
В первую весну на этой земле нам хотелось посадить всё.
Наверное, в нас говорила «городская» уверенность: если достаточно хорошо подготовиться, достаточно много работать и делать всё «правильно», результат обязательно будет.
Мы начали с огорода.
Землю вскопали. Где было нужно — привлекали технику. Покупали плодородный грунт, огромные мешки органического гумуса, полученного с помощью калифорнийских червей из конского навоза. Делали траншеи, закладывали в них ветви и органический материал. Мульчировали. Пробовали биоразлагаемое компостируемое полотно из кукурузы, чтобы уменьшить испарение воды и исключить распределение частиц микропластика по участку в конце сезона.
И поливали.
Поливали очень много.
Почва здесь тяжёлая, глинисто-суглинистая и полная камней. Иногда кажется, что камней в ней больше, чем самой земли. Под ней — горная порода, а слой, в котором растениям предстоит жить, совсем не похож на тот глубокий рыхлый чернозём, к которому мы привыкли в Украине.
Мы пытались этот слой исправить.
Добавляли в него то, чего, как нам казалось, ему не хватает.
Когда что-нибудь росло плохо, первая мысль была:
значит, надо добавить ещё.
Ещё хорошей земли.
Ещё органики.
Ещё воды.
Ещё труда.
Иногда это работало.
Но гораздо чаще результат совершенно не соответствовал затраченным усилиям.
Помидоры оставались довольно скромными. Картошка, огурцы, перцы, баклажаны, лук родили лучше, но тоже не настолько, чтобы оправдать всю построенную вокруг них систему. Столовому винограду потребовались годы, прежде чем он вообще начал плодоносить, и даже теперь ему требуется много воды.
А потом выяснилось, что вырастить что-то — это только половина задачи.
Потому что мы живём не одни.
Сначала исчезало то, что мы посадили.
Потом мы стали находить следы.
Потом нам пришлось поставить камеры-ловушки ночной съёмки.
И выяснилось, что к нам в гости ночью ходят кабаны, дикобразы, барсуки, косули, лисы. Птицы прекрасно знают момент, когда созревает плод. Кто-то выкапывает. Кто-то перерывает вверх дном всю красоту грядок, даже защищённых мульчей или плёнкой. Кто-то пробует. Кто-то приходит снова.
Однажды камера показала нам барсука, совершенно уверенно поедающего целыми гроздьями наш виноград.
У него, очевидно, не было никаких сомнений относительно того, для кого мы его выращивали.
Мы старались не применять агрессивную химию. Если появлялись болезни или вредители, использовали допущенные в органическом земледелии более мягкие средства — калийное мыло, масло нима, белую глину и другие допустимые способы защиты.
Но постепенно обнаружили довольно фундаментальную проблему.
Можно бесконечно совершенствовать средство от тли.
Это никак не помогает, если ночью кто-то выкопал половину грядки.
Можно привезти ещё один мешок гумуса.
Но в какой-то момент приходится спросить себя, разумно ли каждый год привозить на гору землю, воду и удобрения ради растения, которое без всей этой помощи здесь, возможно, вообще не хочет жить.
Органический грунт для первых посадок.Биоразлагаемое компостируемое полотно.Барсук в кадре камеры-ловушки.
Картофель как маленький сельскохозяйственный проект
С картофелем мы однажды решили сделать всё по-научному.
Покупали хороший сортовой посадочный материал, в том числе заказывали его во Франции.
Для посадки вынимали из лунок камни и тяжёлую землю.
Засыпали хорошую привезённую почву.
Добавляли гумус.
Сажали картофель.
Ухаживали.
Поливали.
И картофель действительно вырос. Но основной урожай собрал дикобраз.
А позднее отдельные картофелины, «посаженные» случайно гостями-воришками тут и там среди других растений, неожиданно оказались для нас не менее интересным опытом: те же животные обращали на них меньше внимания, а вокруг каждой посадки не приходилось строить отдельное маленькое сельскохозяйственное предприятие.
Это ещё не было системой.
Мы даже не сразу поняли, что видим.
Но постепенно таких наблюдений становилось всё больше.
Сортовой посадочный материалПосадки картофеля на участке.Картофель и другие посадки на склоне.
Арбуз и тыква
Арбузы мы поливали практически каждый день. Причём пробовали и свою рассаду из семечек, и покупную.
А вырос один.
И где-то совсем рядом произошло нечто гораздо более интересное.
В саду случайно упало семечко тыквы.
Никто специально не готовил для него участок.
Никто не заказывал ему посадочный материал.
Никто не вынимал для него камни и не засыпал в лунку купленную землю и не составлял график удобрения и полива.
Оно просто проросло.
А потом появилась тыква. Большая и прекрасная.
И ещё одна.
В тот период у нас ещё не было стройной теории.
Мы продолжали копать, покупать землю, пробовать новые сорта и строить всё более сложные системы вокруг растений, которые нам хотелось выращивать.
Но одновременно начали замечать странную закономерность.
Некоторые растения требовали, чтобы мы постоянно доказывали им своё право здесь находиться.
А другие просто жили.
Груши.
Инжир.
Хурма.
Малина.
Некоторые старые лозы винограда.
Тыквы, которые вообще никто не планировал.
И постепенно подход стал меняться.
Если сначала вопрос звучал:
«Что ещё нужно сделать, чтобы это здесь выросло?»
То потом он видоизменился в:
«Почему вот это растёт здесь почти само, а вот это — только пока мы непрерывно поддерживаем его существование?»
И, наконец:
«Может быть, стоит внимательнее посмотреть на то, что земля уже пытается нам сказать?»
Поливали ежедневноСамосевная тыква у основания дерева
Что позже показала почвенная карта
Позднее официальный Database Pedologico Regione Toscana помог нам точнее сформулировать то, что мы в первые годы называли просто «трудной землёй».
Перед нами была не обязательно химически бедная почва.
Наш участок пересекает граница двух разных почвенных единиц. Одна часть относится к классу Land Capability IVe с хорошим химическим плодородием верхнего горизонта, но серьёзными ограничениями, связанными со склоном и эрозией. Другая — к VIse, с более мелким эффективным почвенным слоем и дополнительными почвенными ограничениями.
То есть проблема действительно была сложнее, чем «не хватает удобрения».
Это горный террасированный склон с физическими ограничениями, которые невозможно исправить ещё одним мешком плодородной земли.
Что говорит наука
Позже мы обнаружили, что одно из направлений, к которому пришли эмпирически — меньше тревожить склон и дольше сохранять на нём растительный покров, — хорошо согласуется с исследованиями средиземноморских холмистых земель.
В 12-летнем эксперименте на юге Италии системы с минимальной или полосной обработкой, растительными остатками и более длительным почвенным покровом показывали существенно меньшие потери почвы, чем обычная интенсивная обработка. В двух наиболее консервационных вариантах средние потери составляли около 9–14 т/га, тогда как при традиционной системе — около 55 т/га. Это не измерения нашего участка, а независимый эксперимент в другом средиземноморском ландшафте.
Отдельное исследование склоновых виноградников Средиземноморья также связало оголённую почву и операции обработки с повышенным поверхностным стоком и потерями почвы во время дождей.
Для короткой версии сайта:
Исследования показывают: на средиземноморских склонах сохранение растительного покрова и менее интенсивная обработка почвы могут существенно снижать водную эрозию.
Источники для будущей библиографии
[1] Preiti G., Calvi A., Porto P., Romeo M., Monti M., Bacchi M. Long-term effects of different arable cropping systems on surface erosion processes and C-factor in hilly Mediterranean environment. Soil & Tillage Research, 223, 2022, 105480.
[2] Rodrigo-Comino J. et al. Understanding soil erosion processes in Mediterranean sloping vineyards (Montes de Málaga, Spain). Geoderma, 296, 2017, 47–59. DOI: 10.1016/j.geoderma.2017.02.021.
В какой-то момент мы перестали спрашивать, что ещё нужно добавить земле.
Вместо этого начали смотреть, что происходит, когда мы не копаем, не косим всё подряд, не поливаем каждое растение и не пытаемся немедленно исправить то, что кажется неправильным.
Оказалось, что без нашего постоянного вмешательства на участке происходит гораздо больше, чем мы замечали.
Из фотоархива
1–3 / 6
Открыть историю: Не бороться, а наблюдать
Не бороться, а наблюдать
Перемена произошла не в один день.
Не было момента, когда мы утром проснулись и объявили:
«Теперь всё будем делать иначе».
Мы ещё долго продолжали старые эксперименты.
Что-то копали.
Что-то удобряли.
Что-то поливали.
Стригли траву.
Покупали растения, которые нам хотелось здесь видеть, и снова пытались понять, почему одни из них чувствуют себя прекрасно, а другие требуют почти непрерывного ухода.
Но постепенно изменился сам вопрос.
Раньше, увидев проблему, мы спрашивали:
Что нужно сделать?
Теперь всё чаще:
А что произойдёт, если сначала ничего не делать и посмотреть?
Тщательно сформированные грядки — старый подход не исчез мгновенно
Не вся трава была проблемой
В первые годы высокая растительность казалась чем-то, с чем необходимо бороться.
Трава закрывает землю.
Мешает пройти.
Растёт между деревьями.
Выглядит неухоженно.
Таит в себе опасных гостей, таких как гадюки и дикие животные.
Значит, её надо косить.
Но если перестать смотреть на участок как на картинку, которую необходимо постоянно приводить в порядок, обнаруживается совсем другая система.
Высокая трава закрывает почву от солнца.
Под ней земля дольше остаётся прохладной и влажной.
Когда растения заканчивают свой цикл, часть их массы остаётся там же, где выросла.
Весной среди трав появляется огромное количество цветов.
Потом приходят насекомые.
И вдруг то, что раньше выглядело как «надо убрать», начинает выглядеть как:
«подождите, а что именно здесь сейчас работает?»
Мы стали косить гораздо меньше.
В основном там, где действительно нужно пройти.
Постепенно вместо идеи «выкосить участок» появилась другая:
сделать дорожки внутри живого участка.
Это очень маленькая разница в формулировке.
И огромная — в результате.
Человек по-прежнему может пройти.
Мы по-прежнему ухаживаем за землёй.
Но большая часть растительности получает возможность закончить собственный цикл.
Дорожка среди папоротников/трав/цветов
И с почвой произошло то же самое
Мы много лет знали, насколько тяжело здесь копать.
Камни.
Глина.
Корни.
Склон.
Поэтому отказ от постоянной обработки сначала был почти облегчением.
Мы перестали считать, что всю землю необходимо регулярно переворачивать.
Если нужно посадить растение — можно сделать место для растения.
Не обязательно ради этого разрушать всё вокруг него.
Постепенно лопата из инструмента для обработки участка стала инструментом для конкретной задачи.
Посадить дерево.
Сделать лунку.
Поправить край.
И оставить остальное в покое.
Это не означало:
«ничего не делать».
Наоборот.
Наблюдение оказалось довольно трудоёмкой работой.
Нужно было заметить, где после дождя дольше остаётся вода.
Где летом первой высыхает земля. Где зимой и в межсезонье чаще бывают заморозки, а где, наоборот, теплее.
Где постоянно появляется одно и то же растение.
Какие места выбирают насекомые.
Какие растения переживают зиму без защиты.
Какие выдерживают жару.
Какие животные пользуются одними и теми же проходами.
Где семена всходят сами.
А где мы можем месяцами создавать идеальные условия — и всё равно почти ничего не происходит.
Ручная работа среди растительности
Мы начали оставлять то, что раньше убирали
Скошенную растительность всё чаще оставляли на земле.
Ветви перестали автоматически восприниматься как отходы.
То, что раньше хотелось убрать с участка, постепенно становилось материалом самого участка.
Трава могла закрывать землю.
Мелкие ветви — оставаться и разлагаться.
Более крупные — участвовать в формировании склонов и границ.
Опавшие листья — оставаться там, куда упали.
Высокие и красивые растения люпина — мощного сидерата и конкурента сорняков — оставались годами на том же месте, поскольку мы давали взойти семенам, которые вызревали и пересеивались самостоятельно.
Мы ещё не знали, во что именно сложится эта система.
Но уже начинали понимать простую вещь:
если вести хозяйство означало каждый год выносить с земли всё, что на ней выросло, а потом покупать и привозить ей органические вещества обратно — то в этой схеме есть прямое противоречие.
Срезанная зелёная масса уложена в систему грядок/борозд
Появился ещё один эксперимент
Мы начали сеять и давать самостоятельно рассеиваться растениям не только ради урожая.
Горчицу.
Вику.
Фацелию.
Люпин.
Бораго.
Цветы.
Часть из них должна была закрывать почву.
Часть — давать органическую массу.
Часть — кормить насекомых.
Но особенно интересными становились растения, которые после первого появления начинали возвращаться без нашего участия.
Вот это уже было совсем другое качество взаимодействия с землёй.
Потому что растение, которое мы каждый год покупаем, выращиваем, поливаем и снова высаживаем, рассказывает в основном о наших усилиях.
А растение, которое однажды оказалось здесь и потом решило остаться, рассказывает что-то о самом месте.
Постепенно участок начал превращаться для нас в огромный эксперимент.
Только эксперимент был устроен наоборот.
Раньше мы задавали условия и смотрели на результат.
Теперь всё чаще позволяли условиям проявиться — и смотрели, кто ими воспользуется.
И тогда стали особенно заметны растения, которые мы раньше воспринимали почти как фон.
Груша, которая совершенно не разделяла наших сомнений относительно качества земли.
Малина и голубика, которые постепенно занимали всё больше места.
Инжир.
Хурма.
Старый виноград.
Шалфей, купленный когда-то маленьким кустиком в супермаркете.
Розмарин и лаванда, которые можно было размножать из обрезанных веточек.
И тыквы, способные появиться там, где никакой огород не был запланирован.
Все они словно задавали один и тот же вопрос:
почему вы так долго смотрели только на то, что здесь не получается?
Мы заметили
Не всякое растение, способное выжить здесь, нам полезно.
Не всё самосевное нужно сохранять.
И не каждую культурную посадку следует бросать только потому, что ей требуется вода или уход.
Мы не искали правило:
«чем меньше делать — тем лучше».
Мы искали другое соотношение:
где наше вмешательство действительно помогает системе — а где мы просто поддерживаем собственное представление о том, какой она должна быть и мучаем себя и землю.
Что мы стали делать
Меньше тревожить почву без необходимости.
Косить прежде всего дорожки и рабочие зоны, а не весь участок одинаково.
Дольше сохранять растительный покров.
Оставлять часть органического материала на месте.
Наблюдать за естественным самосевом. Разбрасывать косточки полюбившихся фруктов по огороду.
Размножать растения, которые уже показали, что способны здесь жить.
И прежде чем покупать очередное средство, удобрение или растение, всё чаще спрашивать:
«Что здесь уже работает?»
Что говорит наука
К некоторым из этих решений мы пришли через наблюдение. Позже обнаружили, что они согласуются с исследованиями, хотя ни одно из них не измеряет именно участок, где расположена Gombetea.
В длительном эксперименте в холмистой средиземноморской среде консервационные системы земледелия и постоянный травяной покров существенно уменьшали потери почвы от водной эрозии по сравнению с более интенсивной обработкой. В отдельном исследовании средиземноморских склоновых виноградников именно оголённая почва была связана с высоким поверхностным стоком и потерями почвы во время дождей.
Для температурного эффекта есть независимое подтверждение механизма: в многолетнем эксперименте в сухой степной экосистеме сильный покос повышал дневную температуру поверхности почвы и снижал её влажность по сравнению с некошеными участками. Хотя это другой климат и не прямое измерение нашего участка, для нас важен более осторожный вывод: растительный покров способен защищать поверхность почвы от перегрева, помогать удерживать влагу и уменьшать её уязвимость к эрозии.
Источники
[1] Preiti G., Calvi A., Porto P., Romeo M., Monti M., Bacchi M. Long-term effects of different arable cropping systems on surface erosion processes and C-factor in hilly Mediterranean environment. Soil & Tillage Research 223 (2022), 105480. DOI: 10.1016/j.still.2022.105480.
[2] Rodrigo-Comino J. et al. Understanding soil erosion processes in Mediterranean sloping vineyards (Montes de Málaga, Spain). Geoderma 296 (2017), 47–59. DOI: 10.1016/j.geoderma.2017.02.021.
[3] Shao C., Chen J., Li L., Zhang L. Ecosystem responses to mowing manipulations in an arid Inner Mongolia steppe: An energy perspective. Journal of Arid Environments 82 (2012), 1–10. DOI: 10.1016/j.jaridenv.2012.02.019.
Мы приехали сюда с длинным списком растений, которые хотели выращивать.
Теперь нам стало интересно, какой список составила бы сама земля.
Сидераты на голову вышеБораго среди другой растительности
Когда мы перестали смотреть только на то, что здесь не получается, обнаружился совсем другой список растений.
Некоторые требовали воды, удобрений, защиты и постоянного внимания.
Другие переживали жару, зиму, животных и наше собственное несовершенство — и всё равно возвращались.
Постепенно именно они начали определять, чем может стать наша Gombetea.
Открыть историю: Что выбирает сама земля
Что выбирает сама земля
Долгое время мы оценивали растения почти одинаково.
Посадили.
Полили.
Удобряли.
Ждали урожай.
А потом сравнивали результат с тем, что надеялись получить.
Но после нескольких лет такого подхода стало понятно: одного вопроса «сколько выросло?» недостаточно.
Нужно было считать ещё кое-что.
Сколько воды понадобилось.
Сколько раз нужно было вмешаться.
Сколько земли и удобрений пришлось привезти.
Насколько растение болело.
Нужно ли было защищать его от солнца.
Нужно ли было защищать его от животных.
И что происходило, если мы на какое-то время просто оставляли его в покое.
Так постепенно появился совершенно другой критерий.
Не:
«Можно ли это здесь вырастить?»
Почти всё можно вырастить, если вложить достаточно ресурсов.
А:
«Насколько естественно это растение входит в жизнь этого места и сколько сил и средств требуется, чтобы получить приемлемый результат?»
Груши
Некоторые ответы были очень простыми.
Грушам здесь хорошо.
Они растут, плодоносят и не требуют вокруг себя сложной инфраструктуры.
Конечно, это не означает, что дерево вообще не нуждается в человеке.
Его можно обрезать.
Можно помочь ему в особенно тяжёлый сезон: полить, обработать от вредителей натуральными средствами.
Можно собрать плоды прежде, чем это сделает кто-нибудь ещё.
Но разница чувствуется очень быстро.
Мы не должны каждый год заново убеждать грушу жить здесь.
Она уже согласна.
То, что хорошо чувствует себя на участке
Хурма
С хурмой произошло примерно то же.
Она переживает наши зимы.
Переживает лето.
Плодоносит.
И осенью вдруг становится совершенно очевидно, насколько странным был наш прежний способ думать о земле.
Пока мы пытались заставить некоторые овощи дать несколько килограммов урожая, вкладывая в них воду, грунт и часы работы, рядом дерево без особой драматургии просто стояло и выращивало плоды.
Не потому, что мы нашли правильное удобрение. А потому, что это место ему подходит.
Хурма на участке.
Инжир
Инжир тоже оказался одним из тех растений, с которыми разговор идёт гораздо легче.
Он не требует от нас каждый сезон доказывать, что имеет право здесь существовать.
Он растёт.
Даёт плоды — нам и другим обитателям экосистемы.
Из плодов можно сделать варенье.
И цепочка получается удивительно гармоничной:
место → растение → плоды → еда.
Чем дольше мы жили здесь, тем больше ценили именно такие короткие цепочки.
Варенье: место → растение → плод → еда
Малина
А некоторые растения не просто выживали.
Они начинали занимать пространство.
Малина стала одним из таких примеров.
Сначала это было растение, которое посадили мы.
Потом оно постепенно перестало помещаться в рамки того маленького участка, который мы ему предназначили.
Появлялись новые побеги.
Она выбирала себе места сама.
И в какой-то момент рост перешёл в стадию, когда началась экспансия.
Для человека, который привык считать успехом аккуратный ряд растений, это немного меняет оптику.
Возможно, иногда лучший знак того, что культура подходит месту, — это момент, когда она перестаёт нуждаться в нашей точной инструкции.
Культура, которая хорошо растёт и распространяется
Старый виноград
На участке были и растения, которые жили здесь ещё до нас.
Старые виноградные лозы предыдущих хозяев дают небольшие винные ягоды.
Они не выглядят как идеальный столовый виноград из магазина.
Грозди могут быть меньше.
Ягоды — тоже.
Но лозы способны жить здесь практически без полива.
И рядом с ними у нас был совсем другой опыт со столовым виноградом.
Его тоже можно выращивать.
Он плодоносит.
Но для этого ему требуется гораздо больше воды, удобрения и внимания.
Оба варианта возможны.
Но они рассказывают о месте две разные истории.
Один говорит:
«Я могу здесь жить».
Другой:
«Я могу здесь жить, если вы будете постоянно создавать для меня специальные условия».
И для нас эта разница постепенно стала важнее размера ягоды.
Лозы прежних хозяев
Голубика
Голубику посадили мы.
Она тоже оказалась среди растений, которые на конкретных участках чувствуют себя достаточно хорошо и в сезон способны давать хороший урожай.
Это не означает, что ей вообще не нужна помощь. Мы всё ещё поливаем, подвязываем и удобряем.
Но её поведение оказалось совсем не тем, что у культур, вокруг которых приходится каждый год заново строить целую систему поддержки.
Посажена семьёй
А потом появился шалфей
Есть растения, история которых началась довольно буднично.
Когда-то мы купили пару маленьких кустиков шалфея в местном супермаркете.
Обычный дешёвый горшочек с ароматными травами — примерно за один евро.
Никакого проекта вокруг него не существовало.
Мы просто посадили кустики.
Они росли.
Потом превратились в мощные зелёные водопады, перекинувшиеся на нижний уровень террасы.
И именно такие растения постепенно заставляли нас задумываться о новом принципе:
если что-то настолько явно говорит «мне здесь хорошо», почему бы не перестать воспринимать это как случайность?
Почему бы не размножать именно его?
Почему не посмотреть, что произойдёт, если вместо постоянной борьбы за растения, которым здесь трудно, увеличить пространство для тех, которым здесь хорошо?
Позже этот вопрос приведёт нас гораздо дальше.
К розмарину.
Лаванде.
Душице.
Пчёлам.
И к идее целого фиолетового склона Purple Hill Concept.
Но тогда всё начиналось просто с маленького кустика шалфея.
Это не было правилом «оставить только самое лёгкое»
Это для меня важно проговорить.
Мы не решили:
«Если растение требует полива — оно нам не подходит».
Это было бы слишком просто.
Салат требует помощи в летнюю жару — но мы можем захотеть выращивать салат.
Некоторым ягодам нужна вода.
Молодому дереву в первые годы может понадобиться поддержка, хотя потом оно станет почти самостоятельным.
Есть растения, которые ценны для нас достаточно, чтобы вложить в них больше труда.
Вопрос стал другим.
Понимаем и принимаем ли мы цену этого решения?
И является ли она разумной именно здесь?
До этого мы воспринимали все растения почти как равноправных кандидатов и старались создать им подходящие условия.
Теперь земля сама начинала проводить отбор.
Не категоричный.
Не окончательный.
Но очень убедительный.
Одни растения словно говорили:
«Я останусь, если вы будете постоянно меня поддерживать».
Другие:
«Помогите мне немного — дальше я справлюсь».
А некоторые почти ничего не спрашивали.
Они просто росли.
Мы заметили
Самым ценным признаком оказалась не максимальная урожайность сама по себе.
Нас всё больше интересовало соотношение:
результат / вода / труд / вмешательство / устойчивость.
Именно оно позволяло увидеть то, чего не показывала фотография красивого урожая.
Что мы стали делать
Мы начали активнее размножать растения, уже доказавшие свою устойчивость именно здесь.
Оставлять самосев, если он не мешает системе.
Наблюдать за тем, где растение само выбирает расти.
Сравнивать сорта не только по вкусу и размеру плодов, но и по количеству ресурсов, необходимых для их жизни.
Сохранять высокую траву вокруг растений, если это помогало сохранить влагу и давало тень.
И постепенно переносить внимание:
с того, что мы хотели получить от земли, на то, что земля явно готова поддерживать.
Сначала мы составляли список того, что хотим посадить.
Когда мы сюда переехали, многие растения казались нам невозможными для этой высоты.
Зимой здесь, хоть и всё реже, бывает снег. Весной случаются заморозки. Погода на склоне может сильно отличаться от побережья внизу.
Но со временем некоторые растения начали разрушать наши представления о том, что здесь «должно» и «не должно» расти.
Одним из первых таких сюрпризов стала мимоза.
Из фотоархива
1–3 / 9
Открыть историю: Почти 500 метров — и всё-таки мимоза
Почти 500 метров — и всё-таки мимоза
Наш дом находится на высоте почти 500 метров над уровнем моря.
До моря отсюда совсем недалеко. В ясный день оно открывается перед нами вместе с долинами и дальним горизонтом — перед домом и участком нет застройки, закрывающей панораму.
Но климат наверху уже заметно отличается от побережья.
Зимой здесь бывает снег.
Сейчас он обычно лежит всего несколько часов и выпадает лишь несколько раз за зиму — а иногда не выпадает вообще. Старожилы рассказывают, что раньше снег здесь мог оставаться значительно дольше.
Наш склон обращён на юго-восток, и это оказалось одним из важных преимуществ места.
Зимой низкое солнце довольно рано попадает прямо на склон. Земля начинает прогреваться уже утром, причём сам наклон помогает поверхности принимать солнечные лучи иначе, чем на ровной площадке.
Летом происходит любопытная обратная вещь.
Солнце тоже приходит к нам рано, поэтому утро наверху быстро становится тёплым. Но позднее, когда на равнине у моря жара становится особенно тяжёлой, на высоте она ощущается заметно мягче.
Так мы постепенно поняли, что фраза «почти 500 метров над уровнем моря» сама по себе рассказывает о климате очень мало.
Важно ещё, куда смотрит склон, что находится перед ним, где проходит ветер, где задерживается холодный воздух и в какое время сюда приходит солнце.
И именно поэтому некоторые растения начали нас удивлять.
Одной из первых была мимоза.
Взрослая мимоза возле дома.
Первое марта
Мимозу мы купили совсем маленьким вазоном в супермаркете.
У нас сохранилась её фотография ещё до посадки.
Молодое растение в горшке.
Ничто тогда не обещало, что через несколько лет она станет одним из самых заметных растений возле дома.
Мы всё-таки рискнули и высадили её в грунт, хотя понимали, насколько холодной бывает зима на нашей высоте.
Уже в первую зиму после посадки мимоза едва не замёрзла. Мы, затаив дыхание, ждали, сможет ли она оправиться после холодов.
Но она выжила.
А 1 марта 2018 года, в нашу годовщину свадьбы, выпал снег.
К этому времени мимоза уже цвела — и оказалась под ним.
Для Италии сочетание выглядело почти комически:
первое марта, мимоза — и снег.
Мы снова переживали, что она не выдержит.
Но снег растаял.
А мимоза осталась.
И пережила следующую зиму.
И следующую.
Прошли годы.
Теперь это уже не маленькое растение из горшка.
Это дерево высотой несколько метров.
Каждый год оно цветёт.
И цветёт очень рано — тогда, когда вокруг ещё сравнительно мало цветущих растений.
Поэтому однажды мы начали замечать вокруг неё ещё кое-кого.
Пчёл.
И растение, которое когда-то было просто экспериментом — «интересно, переживёт ли?» — неожиданно стало частью совершенно другой истории.
Истории о кормовой базе для насекомых. Ведь так рано вокруг ещё очень мало растений, которые дают пчёлам такое количество пыльцы уже в январе и феврале. Для нас мимоза стала важным ранним кормовым ресурсом в момент, когда семьи начинают постепенно наращивать активность после зимы.
Молодая мимоза в горшке перед посадкойСнег/мимоза
Юкка
Юкка тоже начиналась как маленький вазон из местного супермаркета.
Обычное декоративное комнатное растение, которое стало пропадать в горшке.
Мы высадили её на участке с тем, чтобы она сама определилась, будет ли она расти или на этом её история прекратится.
Она росла.
Попадала под снег.
Поначалу мы укутывали её на зиму, пытаясь защитить от холода.
Иногда после зимы она выглядела так, что казалось: эксперимент, возможно, закончился.
Но растение восстанавливалось.
Сегодня это уже огромная юкка, совершенно не похожая на тот небольшой вазон, с которого всё началось. И впервые за 11 лет жизни в грунте она зацвела.
Небольшая юкка в снегу/зимней защитеОгромный современный экземпляр
Авокадо
С авокадо история другая.
Мы не решили однажды: «теперь будем выращивать авокадо».
Мы просто едим их — и мне всегда жалко выбрасывать косточки.
Часть я проращиваю.
Часть отправляется в землю в качестве эксперимента.
Некоторые растения погибают.
Некоторые переживают зиму.
Некоторые уже выросли значительно выше человеческого роста.
Это пока не авокадовая плантация и не доказательство того, что здесь можно получать стабильный коммерческий урожай.
Это длинный эксперимент с вопросом:
насколько далеко можно расширить границы того, что подходит именно этому микроклимату?
Манго
Наше деревце манго тоже много лет было защищённым растением.
Оно росло в горшке и уже давало плоды до того, как мы решились высадить один экземпляр в грунт.
Для него выбрали особенно тёплое место у стены.
Теперь оно уже несколько лет живёт там постоянно.
Цветёт.
Пытается завязывать маленькие плоды.
Пока они опадают задолго до зрелости.
И это важно оставить именно так.
Не как историю успеха.
А как продолжающийся эксперимент.
Манго в горшке/ранняя стадияПлод до высадки в грунтСовременный эксперимент у тёплой стены
Мы стали осторожнее со словом «невозможно»
Мимоза, юкка, авокадо, манго и другие растения не доказывают сами по себе, что климат здесь изменился или что любая субтропическая культура теперь будет расти почти на пятистах метрах.
Они доказывают только одно:
простого правила «эта высота — значит это невозможно» недостаточно.
Микроклимат сложнее.
И растение отвечает не на цифру высоты в документах, а на весь набор реальных условий вокруг него.
Что говорит наука
Ориентация и наклон склона действительно меняют количество и время поступления солнечной энергии. Различия в экспозиции отражаются на температуре у поверхности, испарении и влажности почвы.
Для нашей Gombetea это не означает, что юго-восточный склон «всегда теплее».
Мы наблюдаем конкретный эффект нашего рельефа: зимой открытый склон рано получает низкое солнце, а летом высота и положение участка смягчают наиболее тяжёлую дневную жару по сравнению с побережьем внизу.
Последнее — наше многолетнее наблюдение, а не универсальное правило.
Мы наблюдаем
За годы жизни здесь окружающие склоны стали казаться нам значительно более покрытыми растительностью; кустарники и деревья появляются всё выше, ближе к вершинам.
Мы пока не утверждаем, чем это вызвано.
Мы не выводим климатический тренд из мимозы, манго или процветания других очевидных культур-пришельцев, нашедших здесь свой дом.
Когда мы посадили маленькую мимозу, вопрос был:
«Сможет ли она здесь выжить?»
Через несколько лет вопрос стал другим:
«Неужели ей здесь всё-таки хорошо?»
А ещё позже появился третий:
«Если ей здесь хорошо — кому ещё от этого может стать лучше?»
Сначала нам казалось, что вопрос пчеловодства — это прежде всего вопрос ульев.
Как выбрать правильную систему. Как следить за здоровьем семьи. Как получить хороший мёд. Как сделать пасеку органической.
Но постепенно появился другой вопрос:
сколько пчёл вообще способно прокормить это место — и что мы можем сделать не с ульями, а с пространством вокруг них?
И этот вопрос снова изменил наши планы.
Открыть историю: Пчёлы научили нас ещё большему
Пчёлы научили нас ещё большему
Ответ на последний вопрос предыдущей главы действительно прилетел сам.
На мимозу.
Она цветёт очень рано.
В тот момент, когда вокруг ещё сравнительно немного цветов, жёлтые ветви начинают буквально гудеть.
И однажды растение, которое мы много лет воспринимали как эксперимент с микроклиматом, стало восприниматься по-новому.
Оно оказалось источником пищи для важного элемента экосистемы.
Сначала всё делалось как по учебнику
Когда у нас появились первые семьи, мы начали с ульев Дадан.
Всех пчёл мы взяли из местного сертифицированного органического хозяйства на соседнем холме.
Тогда это было скорее интуитивное решение. Нам казалось логичным, что пчёлам, которые уже живут практически в том же микроклимате, будет легче приспособиться к местному ритму цветения и сезонным условиям, чем семьям, привезённым из совсем другой местности.
Позже, уже на курсе по пермакультурному пчеловодству, я обнаружила, что эта первоначальная интуитивная логика вполне совпадает с одним из важных принципов такого подхода: если есть возможность, начинать с пчёл, уже адаптированных к местным условиям.
Сами ульи стояли среди нашей земли и леса, где мы не используем обычную сельскохозяйственную химию.
Мне хотелось пойти ещё дальше и получить официальную органическую сертификацию пасеки.
И здесь мы снова столкнулись с уже знакомой проблемой.
Иногда система вполне возможна технически — но совершенно несоразмерна масштабу.
Для хозяйства нашего масштаба — с 45 курами, 2,5 гектарами оливкового сада, виноградником, огородом и пасекой примерно из пяти–восьми семей — сертификация оказалась слишком сложной и дорогой. Причём такой совет мы услышали даже от разных сертификационных организаций в Италии, к которым обращались с нашим вопросом. В итоге поняли, что официальный знак на банке сам по себе не отвечает на главный вопрос:
как именно мы хотим жить с пчёлами?
Открытый улей: пчёлы, рамки и свежие соты
Сначала воспротивились логика и сердце
Я начинала с общепринятой системы Дадан и старалась делать всё так, как меня учили.
Но вопросы появились уже в первый сезон.
Регулярные осмотры. Попытки сдерживать излишнее роение. Постоянное ведение журнала. Подсчёт расплода и запасов в улье. Обработки. Контроль.
Чтобы узнать, всё ли в семье хорошо, нужно снова открыть улей, вынуть каждую рамку и вмешаться в жизнь филигранно настроенной системы, которая сама по себе поражает уровнем организации.
И постепенно меня всё сильнее мучил вопрос:
а действительно ли пчёлам нужно, чтобы мы вмешивались так интенсивно?
Я не ставила под сомнение необходимость следить за здоровьем семьи или вовремя реагировать на реальные проблемы.
Меня интересовало другое.
Можно ли получать необходимую информацию и помогать пчёлам, причиняя им при этом меньше беспокойства?
Я начала искать маленькие практические решения ещё задолго до того, как задумалась о другой конструкции улья.
Одно из них придумалось прямо во время осмотров.
Когда я вынимала рамку, открытая часть улья оставалась под солнцем и ветром. Туда могли попасть сухие листья, мелкий мусор, насекомые и другие нежданные гости.
Поэтому я стала приносить с собой чистую проглаженную хлопчатобумажную ткань.
Открывала только ту часть улья, с которой работала в данный момент, а остальное накрывала тканью.
Пока я осматривала одну рамку, семья оставалась защищена от прямого солнца, ветра и всего, что могло случайно попасть внутрь.
И я заметила ещё одну вещь.
При таких осмотрах пчёлы становились заметно спокойнее.
Но именно из таких мелочей постепенно складывался другой вопрос:
если даже обычный осмотр можно сделать менее беспокоящим для семьи, то насколько вообще необходимо то количество вмешательств, которое мы привыкли считать нормой?
Потом я пошла учиться
Я прошла два онлайн-курса по пермапикультуре в организации AANI.
И оказалось, что многие вопросы, которые уже возникали у меня в работе с собственными пчелиными семьями, были изучены другими замечательными новаторами и учёными в сфере пчеловодства.
После обучения меня всё больше интересовало не только, чем и когда обрабатывать, но и можно ли построить систему так, чтобы вмешательство требовалось реже.
К сожалению, клещ Varroa от красивой идеи никуда не исчезает.
И здоровье семьи для нас важнее лозунга о «полностью естественном» пчеловодстве.
Поэтому эта история не о том, что мы однажды решили ничего больше не делать.
Скорее о другом:
не делать автоматически больше, чем действительно нужно.
Не стремиться любой ценой получить максимальное количество мёда.
Наблюдать за семьёй.
И искать такие методы содержания, в которых сами естественные процессы пчелиной семьи работают максимально полно.
Уменьшать интенсивность воздействия и плотность расположения ульев на участке. Даже схема расположения, цвет и материал ульев оказывают существенное влияние на качество жизни пчелиной семьи.
А потом, вслед за этим, и моя спина проголосовала против системы Дадан
Есть ещё один участник пермакультурной системы, о котором легко забыть.
Человек.
К этому моменту я уже искала способы меньше тревожить пчелиную семью.
А потом появилась ещё одна совершенно практическая проблема.
Полные корпуса и магазины Дадан для женщины-пчеловода могут становиться просто неподъёмными.
У меня начались проблемы со спиной.
И здесь два разных вопроса неожиданно сошлись в одной точке.
Мне и раньше хотелось системы, в которой не нужно без необходимости разбирать пчелиное гнездо сверху вниз.
А теперь хотелось ещё и улей, для работы с которым не нужно регулярно поднимать тяжёлые корпуса.
Так я начала смотреть в сторону горизонтальных ульев системы топ-бар (top-bar / Kenyan hives).
В каком-то смысле это снова оказалось очень в стиле философии пермакультуры Gombetea:
искать не систему, к которой человек и живое существо должны любой ценой приспособиться, а систему, которая лучше учитывает возможности и тех, и других.
Новый улей такого типа стоит довольно дорого — ощутимо дороже классических ульев Дадан, которые мы использовали.
Поэтому для пилотного запуска я стала искать подержанный.
И нашла.
Примерно за половину первоначальной цены.
По той же причине часть своих старых ульев я продала другим пчеловодам.
Не выбросила.
Не оставила гнить без дела.
Мои хорошие ульи продолжили свою жизнь у других людей.
Человек внутри системы: пчеловод после работы, ульи видны на склоне
Первый топ-бар: когда всё должно совпасть
Переселить существующую пчелиную семью из улья системы Дадан в принципиально другую по конструкции систему трудно, но возможно.
Теоретически я была к этому подготовлена. На курсах мы разбирали такие переходы, а сами преподаватели активно практиковали содержание пчёл в ульях системы топ-бар.
Но знать, как это сделать, оказалось недостаточно.
Нужно ещё правильно выбрать когда.
В новом типе улья пчёлам предстоит строительство гнезда с нуля.
А строительство восковых сотов — огромная работа.
Здесь должны сойтись сразу несколько условий: достаточно сильная семья, подходящая температура, цветение медоносов, поступление нектара и пыльцы — и правильный момент самого пчелиного сезона.
Особенно хорошо к такой задаче подготовлен естественный рой: перед ним как раз стоит биологическая задача найти новое жилище и быстро построить новое гнездо.
Поэтому я решила попробовать другой путь — дать новому рою возможность самому выбрать и заселиться в подготовленное для него место.
Внутрь нового улья мы положили кусочки старых сот, сохранивших запах воска, прополиса и мёда, — в надежде, что во время поиска нового дома пчёлы-разведчицы обратят внимание на готовое жилище и семья выберет его.
Время шло, но улей оставался пустым. Сначала мы не понимали, в чём дело. Но затем слишком поздно обнаружилась техническая проблема с крышей, из-за которой во время весенних дождей внутрь попадала вода и становилось сыро.
Пока мы это исправили, идеальный момент был упущен.
Жара и сухой период становились всё серьёзнее.
И окно, когда новому рою особенно удобно строить гнездо с нуля, уже закрылось.
Поэтому мы временно взяли паузу.
Не потому, что не знали, как переселить семью.
А потому, что уже знали достаточно, чтобы понять:
этот момент прошёл.
Иногда знание проявляется не только в способности что-то сделать.
А ещё и в вовремя принятом решении чего-то не делать.
Что говорит наука
В этой истории мы не пытаемся доказать, что одна конструкция улья «правильнее» другой. Мы проверяли два более узких биологических механизма.
Местная адаптация. В крупном европейском полевом эксперименте с пчелиными семьями разных генотипов условия конкретной пасеки сильно влияли на выживание, а семьи с матками местного происхождения в среднем жили дольше семей неместного происхождения. Это поддерживает идею взаимодействия генотипа и среды, но не означает, что любые «местные» пчёлы автоматически лучше любых привезённых.
Строительство нового гнезда. Выделение воска у рабочих пчёл связано с возрастом; исследование показало активную возрастную группу примерно от 3 до 21 дня. Отдельные наблюдения за семьями, основанными роями, показывают, что после заселения нового жилища строительство сотов идёт особенно быстро в первые недели. Это согласуется с нашей логикой дать естественному рою заселить пустой улей топ-бар, но не означает, что только рой был бы способен его освоить. Просто для форсированного рукотворного переселения пришлось бы слишком многое делать через стресс и неидеальные условия для пчёл: от слишком жаркого времени года со скудными природными источниками пыльцы и нектара, до активного кормления сахарным сиропом в течение нескольких недель, чтобы имитировать нужные поступления питательных веществ. И всё это негативным образом сказывается на дальнейшем здоровье семей, их приспосабливаемости, работоспособности и выживаемости.
Источники
[1] Büchler R. et al. The influence of genetic origin and its interaction with environmental effects on the survival of Apis mellifera L. colonies in Europe. Journal of Apicultural Research 53(2) (2014), 205–214. DOI: 10.3896/IBRA.1.53.2.03.
[2] Müller W.J., Hepburn H.R. Temporal and spatial patterns of wax secretion and related behavior in the division of labour of the honeybee (Apis mellifera capensis). Journal of Comparative Physiology A 171 (1992), 111–115. DOI: 10.1007/BF00195966.
[3] Lee P.C., Winston M.L. The effect of swarm size and date of issue on comb construction in newly founded colonies of honeybees (Apis mellifera L.). Canadian Journal of Zoology (1985). DOI: 10.1139/z85-077.
Мёд
Я особенно люблю мёд в сотах.
Не только потому, что он красивый.
В нём почти ничего не нужно объяснять.
Есть воск.
Есть мёд.
Есть то, что пчёлы построили сами.
А вокруг пасеки в разное время цветут робиния — наша «акация», съедобный каштан, лаванда, шалфей, розмарин, тимьян, мимоза и множество других растений.
И наш мёд — про это место целиком.
Купаж его щедрости и симфония всех волшебных ароматов, цветов и красок.
Небольшое количество.
Каждый сезон немного другой.
И именно поэтому интересное.
Не стандартизированный вкус, который необходимо воспроизводить из года в год.
А вкус неповторимого сезона этого удивительного места.
Крупный фрагмент натуральных сот с мёдом — к разделу «Мёд»Небольшая партия банок с сотовым мёдом
Но сколько ульев — достаточно?
Вот этот вопрос после обучения оказался гораздо интереснее, чем:
«Сколько ещё ульев мы можем поставить?»
Наши два гектара не являются закрытым рестораном для наших пчёл.
Они летают далеко за границы участка.
Поэтому мы не превращаем в универсальную норму простое число ульев на гектар.
Но сам вопрос остаётся.
Что происходит, если количество пчелиных семей увеличивается, а количество цветения вокруг — нет?
Есть ли достаточно пищи не только весной, когда цветёт почти всё, но и позже?
Что происходит в периоды, когда цветение резко сокращается?
И здесь мы вдруг снова посмотрели на землю совсем иначе.
Не:
куда поставить следующий улей?
А:
что посадить вокруг тех ульев, которые уже есть?
Purple Hill
Концепция Purple Hill появилась не потому, что нам захотелось красивый фиолетовый склон для фотографии.
Наоборот.
Красота пришла в эту идею позже.
Сначала были пчёлы.
Сначала был вопрос:
чем они будут питаться?
Потом — маленькие кустики шалфея за один евро, которые внезапно показали, насколько хорошо растения этого типа чувствуют себя здесь.
Потом лаванда.
Розмарин.
Душица.
Другие ароматические многолетники.
И постепенно возникла мечта.
Не увеличивать число ульев любой ценой, а увеличивать способность самого ландшафта поддерживать жизнь.
И отсюда появилась фраза, которая для нас стала одним из главных принципов Gombetea:
Не больше ульев. Больше среды, способной их кормить.
Purple Hill — это мечта постепенно покрыть склон лавандой, шалфеем, розмарином, душицей и другими растениями, которые хорошо чувствуют себя здесь и дают пищу опылителям в разные периоды сезона.
Но цвет здесь не цель.
Он — следствие.
Мы начинали с вопроса:
«Как получить больше от пасеки?»
А пришли к другому:
«Как сделать богаче пространство вокруг неё?»
Огромный куст шалфея под оливами — растение, показавшее, насколько хорошо ему здесь
Куры оказались одним из самых удачных элементов нашего маленького хозяйства.
Они свободно гуляли под оливами, давали великолепные яйца и, казалось, прекрасно вписались в это место.
Но свободное содержание таило в себе неочевидные риски, поскольку свободно себя здесь чувствовали не только куры.
Сначала стали нападать хищные птицы.
Потом — лиса.
И нам пришлось решать вопрос, который оказался гораздо сложнее строительства хорошего курятника:
как защищать своих животных, не объявляя войну всем остальным?
Из фотоархива
1–3 / 12
Открыть историю: Куры, хищные птицы, лиса и цена наших решений
Куры, хищные птицы, лиса и цена наших решений
Куры ради яиц
Мы с мужем с того самого года, как переехали в Гомбителли, — вегетарианцы.
Но это наш выбор, а не правило для всей семьи. Детям мы объясняем, почему сами не едим мясо, рассказываем о своих аргументах — а дальше они выбирают сами.
Поэтому куры появились у нас не ради мяса.
Нас интересовали яйца.
Нашими первыми курами были китайские шелковые.
Потом появились белоснежные несушки местной породы ливорнезе, или леггорн.
Мы начали с нуля: первый курятник, к примеру, построили своими руками из подручных средств в тот же день, когда съездили за нашими первыми курочками.
Позже появились отдельные металлические домики, в которых птицы могли быть защищены во время сна.
Но днём никакого большого ограждения поначалу вообще не существовало.
Куры совершенно свободно ходили по участку.
Под оливами.
Между террасами.
По траве.
Возле дома.
Они копались в земле, искали насекомых, выбирали солнце или тень и постоянно находили себе какое-нибудь занятие.
Зерно было только частью их рациона.
Большую часть дня они проводили не возле кормушки, а исследуя всё пространство вокруг себя.
И какое-то время казалось, что мы нашли идеальную систему.
Вначале — полная безграничная свободаПервые куры — китайские шелковыеЛеггорн/ливорнезеПервый курятник, построенный своими руками.Первый «ночной» курятник
Яйца были просто превосходными
Они были белыми, очень красивыми — и настолько вкусными, что мы до сих пор не можем найти в магазине яйца, которые нравились бы нам так же.
Перед Пасхой за ними специально поднимались люди из Камайоре.
Белую скорлупу особенно удобно окрашивать, а белые яйца — тем более органические — нам самим в магазинах практически не встречались.
И для домашней выпечки они были великолепны. По нашему опыту, белок прекрасно взбивался, а бисквиты получались особенно воздушными.
Наши яйца были без неприятного привкуса, который часто встречается в магазинных, даже органических. Ведь сертификация ещё не означает, что продукт у всех одинаковый, как и отсутствие сертификации совершенно не значит, что не соблюдены самые строгие требования, а условия содержания при этом могут быть даже лучше, чем указано в официальных нормах по органическому хозяйству. Просто потому что моральные принципы заводчика могут реально их все превышать, а образование и жизненный опыт давать необходимые ресурсы для реализации такого проекта. Если производство масштабное, совершенно закономерно, что финансовые ограничения перетекают во вполне осязаемые рамки по метрам и кормам. Наши же куры были, в основном, для нас: целыми днями двигались в саду, паслись в траве, копались в земле, искали насекомых и получали зерно вечером только как часть рациона. Качество яиц от наших кур осталось одним из самых ярких воспоминаний об этом периоде.
Некоторые люди специально проезжали около десяти километров и поднимались из Камайоре на наш холм, чтобы забрать яйца.
Мы никого не убеждали, что они особенные. За ними просто возвращались.
Наш фирменный бисквит из 3 ингредиентов.
А потом и другие жители леса заинтересовались курятником
Первые год-полтора птицы ходили практически везде, где хотели.
И довольно быстро выяснилось, что мы живём внутри уже существующей экосистемы.
Сначала наших кур обнаружили хищные птицы.
Это стало первым серьёзным предупреждением.
Ночной курятник прекрасно защищал спящих птиц.
Но днём, когда они гуляли по земле, над ними оставалось открытое небо.
И постепенно стало понятно:
если мы хотим сохранить кур, полной безграничной свободой придётся пожертвовать.
Но нам совершенно не хотелось менять её на маленькую клетку.
Пришлось строить крепость
Когда хищники заставили нас отказаться от полностью свободного выгула, мы постарались сохранить его настолько, насколько было возможно.
Под оливами огородили около 300 м² — три-четыре длинные террасы для примерно 40 кур.
Это давало каждой птице около 7,5 м² пространства — почти вдвое больше нынешнего европейского минимума для наружного выгула органических несушек.
По бокам шла металлическая сетка.
Сверху — старые сети для сбора оливок, связанные в несколько слоёв между собой и по краям с металлическим ограждением, уже для защиты от хищных птиц.
Чтобы человеку внутри можно было нормально двигаться, их поднимали на высоких бамбуковых шестах.
Сетка должна была повторить сложную геометрию нашего склона: несколько длинных террас, оливы, перепады высоты.
Получилась практически целая конструкция внутри ландшафта.
Но при этом это был не маленький «куриный двор».
Это оставался настоящий кусок нашего склона —
с оливами,
травой,
землёй,
насекомыми,
солнцем
и тенью.
Что говорит наука
Для органических кур-несушек действующие европейские правила предусматривают минимум 4 м² наружной площади на одну птицу.
Наши 300 м² на 40 кур означали примерно 7,5 м² на птицу.
Это сравнение относится только к площади выгула — само по себе оно, конечно, ничего не говорит о сертификационном статусе хозяйства.
Внутри защищённой зоныОдна из наших курочек.
Но даже крепость оказалась частью природы
Однажды внутрь нашей защищённой территории всё-таки попала хищная птица.
На фотографиях вокруг неё лежат белые перья.
А сверху видна та самая сетка, которая как раз должна была не позволить ей оказаться там.
В каком-то смысле это был идеальный урок.
Мы строили систему защиты.
А природа продолжала искать в ней свои пути.
Птица забралась внутрь и убила кур, но не смогла найти выход. Поэтому мы вообще узнали, кто это был.
Мы сфотографировали её.
А потом, конечно, выпустили.
Но сначала долго выговаривали ей за курочек.
Хищная птица внутри защищённой зоныХищник крупным планом
Потом пришла лиса
С хищными птицами мы ещё пытались приспосабливаться.
Но следующей стала лиса.
И постепенно мы потеряли практически всё поголовье.
Для человека, который относится к курице только как к сельскохозяйственной единице, это, возможно, обычный хозяйственный риск.
Для нас всё было немного иначе.
Это были животные, которых мы знали.
Мы видели их каждый день.
Различали.
Каждую погибшую курицу мы хоронили.
И каждый раз естественной первой реакцией было:
как сделать так, чтобы это больше никогда не произошло?
Но довольно быстро появился другой вопрос:
за чей счёт?
Рисунок дочки.Пока последняя курочка / перья в земле
Лиса не знала, что нарушает наши правила
Очень легко разделить животных вокруг хозяйства на две категории.
Наши.
И вредители.
Курица — наша, значит, её нужно защитить.
Лиса съела курицу — значит, проблема теперь — лиса.
Хищная птица напала на курицу — значит, проблема хищная птица.
Эта логика может зайти очень далеко.
От ловушек до охоты.
Уничтожение всего, что способно причинить ущерб тому, что человек объявил своим.
Но мы не хотели идти этим путём.
Не потому, что нам было не жалко кур.
Наоборот.
Именно поэтому решение оказалось таким трудным.
Лиса тоже жила здесь.
Она не знала, что мы купили землю.
Не знала, что вложили деньги и месяцы работы в защитную конструкцию.
Не знала, какие животные по нашим правилам считаются домашними, а какие — дикими.
Она не пришла разрушить наш проект.
Она просто делала то, что делает хищник в живой экосистеме.
И если именно мы решили поселить здесь домашних птиц, странно было бы ожидать, что вся окружающая природа автоматически перестроится под наше решение.
Поэтому вопрос эволюционировал и стал звучать иначе.
Не:
как избавиться от лисы?
А:
как изменить нашу систему так, чтобы наши животные могли жить здесь безопасно?
Почему мы просто не купили новых кур
Казалось бы, самое простое решение очевидно.
Купить следующую партию.
Попробовать ещё раз.
Надеяться, что теперь всё получится.
Но тогда мы уже знали цену такой надежды.
Купить новых птиц, не изменив систему безопасности, означало бы сознательно повторить тот же эксперимент.
И, почти наверняка, снова получить тот же результат.
Поэтому мы остановились.
Куры должны вернуться только тогда, когда мы сможем предложить им другую систему.
Собака?
Одно из очевидных решений — сторожевая собака.
Для многих хозяйств это действительно прекрасный вариант.
Но хозяйство Gombetea постепенно научило нас не задавать новому элементу только один вопрос:
«Какую проблему он решает?»
Нас интересует и следующий:
«Что этот элемент потребует от всей системы?»
Большую рабочую собаку нужно содержать.
Кормить.
Лечить.
Уделять ей время.
Она сама становится новым живым существом, за которое мы отвечаем много лет.
И для нашей семьи возникает ещё один этический вопрос:
готовы ли мы постоянно покупать мясной корм для одного животного только потому, что решили завести другое?
Это совершенно не означает, что сторожевая собака — плохое решение.
Для другого хозяйства она может быть идеальной.
Но мы не хотим решать одну проблему, автоматически создавая несколько новых.
А если защищать друг друга?
Поэтому вариантов у нас пока больше, чем окончательных решений.
Козы, гуси, индюки, собаки, страусы? Все вместе в одной экосистеме, к которой тем временем всё ближе подступили местные волки. Они уже прямо здесь, в нашей деревне.
Более защищённая инфраструктура теперь становится незаменимой частью хозяйства.
Мы продолжаем думать.
И наблюдать.
И именно поэтому новых кур пока нет.
Если куры вернутся в хозяйство — возможно, это будет Ancona
Есть порода, которую мы рассматриваем для будущей попытки снова завести кур на нашем участке:
Ancona.
Это итальянская местная порода «rustica», происходящая из Центральной Италии, с очень характерным чёрным оперением, покрытым белыми пятнами.
Исторически именно через порт Анконы эти птицы в XIX веке попали в Англию, где породу продолжили селекционировать. Местный фольклор описывает случаи, когда сообразительные крестьяне экономили на налогах на поголовье кур и скота, просто потому что сборщики налогов не могли пересчитать всех кур, разбегавшихся врассыпную и умело прятавшихся на местности.
Но меня интересует не столько её история.
Мне нравится сама идея пятнистой птицы на нашем неоднородном склоне — среди света и тени, травы, земли, олив и кустарника.
Может ли такая окраска сделать птицу менее заметной для хищника?
Пока для нас это только гипотеза, а не доказанный способ защиты.
И вообще выбор другой породы не отменит необходимость хорошей инфраструктуры.
Но здесь снова появляется тот же вопрос, который когда-то возник у нас с растениями, а потом с пчёлами:
может быть, прежде чем бесконечно переделывать среду под живое существо, стоит внимательнее выбирать живое существо, которому сама эта среда подходит лучше?
И, наверное, именно этому куры научили нас больше всего.
Пермакультура для нас всё чаще означает не поиск элемента, который способен решить одну конкретную проблему.
Она означает вопрос:
что произойдёт со всей системой, если мы этот элемент добавим?
Потому что хорошее решение не должно защищать кур, создавая новые проблемы вокруг них.
Оно должно позволить курам, их защитникам, людям, земле —
Можно бесконечно поднимать её обратно насосами и поливать растения.
А можно попробовать сделать так, чтобы та вода, которая уже пришла с дождём, не спешила покидать склон.
Не остановить её.
Не запереть.
А дать ей больше времени:
замедлиться, впитаться — и только потом уйти дальше.
Открыть историю: Учимся оставлять воду на горе
Учимся оставлять воду на горе
В первые годы вода для нас означала прежде всего полив.
Если растение сохнет — его нужно полить.
Если дождя давно не было — поливать обильнее и чаще.
Если мы хотим выращивать овощи летом — значит, нужно каким-то образом доставить к ним воду. Например, поначалу муж ставил под корень каждого молодого растения большие стеклянные бутылки с водой. Стекло мы выбирали сознательно — не хотели использовать пластик там, где без него можно было обойтись, в том числе из-за опасений по поводу микропластика. Но такая система требовала слишком много времени и создавала опасность при покосах: бутылки иногда разбивались.
Вода у нас есть.
Но участок расположен на горе, и само наличие воды ещё совершенно не означает, что пользоваться ею просто.
Чтобы отправить её туда, где растут растения, нужны насосы, энергия, трубы, время.
И чем больше мы пытались выращивать культуры, которые требовали постоянного летнего полива, тем замысловатее становилась вся система.
Мы находились на склоне.
На нас периодически выпадало огромное количество воды с неба.
А потом мы тратили энергию на то, чтобы снова поднять воду наверх.
Постепенно и этот вопрос видоизменился. Теперь он звучал не только:
где взять воду?
Но и:
что происходит с той водой, которая уже приходит сюда сама?
Ручная работа на склоне.
Вода показывает рельеф лучше любой карты
Наш участок состоит из рукотворных земляных террас.
Без бетонных подпорных стен.
Без каменных стен между каждым уровнем.
Одна ступень склона переходит в другую, а между ними существуют перепады, дорожки, небольшие углубления и широкие естественные линии, по которым вода всегда стремилась вниз.
После сильного дождя очень хорошо видно, что вода никогда не движется по склону случайно.
Где-то она растекается.
Где-то задерживается.
Где-то собирается в более выраженный поток.
А где-то земля сама уже сформировала широкую впадину, по которой лишняя вода может пройти через несколько уровней дальше вниз.
За годы жизни здесь мы стали всё меньше хотеть переделывать эту геометрию.
Наоборот.
Мы начали учиться её читать.
Начало прохода между террасами.Работа с рельефом участка.Земляные террасы и дорожки.
Не удержать всю воду
Слово «удерживать» иногда создаёт неправильную картину.
Будто хорошая система должна по максимуму задержать выпавшую в виде осадков воду на склоне.
Но это было бы не только невозможно.
Иногда это было бы опасно.
Во время сильного дождя вода должна иметь возможность уйти.
Поэтому наша задача постепенно формулировалась иначе:
поймать → замедлить → дать впитаться настолько, насколько возможно → безопасно передать избыток дальше.
На некоторых террасах поверхность слегка направляет воду внутрь, к основанию следующего земляного подъёма.
Там мы делаем неглубокие траншейки, в которых вода может задержаться и постепенно впитаться.
Но эти траншейки не заканчиваются глухими стенами.
Они переходят в дорожки и естественные понижения рельефа, по которым лишняя вода может продолжить путь вниз.
Причём именно здесь мы особенно стараемся не оставлять голой землю.
Широкая впадина, покрытая травой, совсем иначе принимает дождевой поток, чем узкая голая канава.
За всё время нашей жизни здесь мы не наблюдали в этих местах больших промоин, разрушения террас или формирующихся оврагов.
Это только наше многолетнее наблюдение.
Но для нас оно стало очень важной подсказкой:
возможно, гора уже довольно хорошо знает, куда ей отводить лишнюю воду.
Что говорит наука
В рекомендациях по террасированию используется очень похожий принцип: вода на террасе должна получать возможность впитываться, но избыток стока необходимо направлять к устойчивому выходу, не позволяя ему неконтролируемо переливаться через край террасы вниз по склону. Широкие растительные водоотводы используют именно потому, что растительность замедляет поток и снижает риск эрозии.
Ветки, которые не стали отходами
Здесь к воде неожиданно присоединилась ещё одна тема.
Древесина.
На участке много старых олив.
И каждый раз после обрезки остаётся огромное количество материала.
Самое очевидное решение — убрать его.
Вывезти.
Или сжечь.
Мы не делаем ни того, ни другого.
Часть ветвей измельчаем специальными приспособлениями и используем как мульчу.
А самые крупные стволы и ветки начали укладывать вдоль террас — примерно поперёк направления, в котором вода естественно стремится вниз.
К ним добавляем более мелкие ветви.
Иногда немного земли и органического материала.
Так вдоль края террасы появляется неровный древесно-земляной вал.
Он не является плотиной.
Вода всё равно может пройти дальше.
Но прежде ей приходится немного замедлиться.
А вместе с ней замедляется то, что она несёт:
частицы земли,
листья,
мелкая органика.
Вместо того чтобы отправить всё это вниз по склону, мы стараемся оставить хотя бы часть материала там, где он уже находился.
Дерево выросло здесь.
И после обрезки остаётся частью этого же склона.
Что говорит наука
Тот же физический принцип используется в так называемых бревенчатых противоэрозионных барьерах, уложенных по горизонталям склона (contour log barriers / Log Erosion Barriers): древесину располагают поперёк направления склона, чтобы увеличить шероховатость поверхности, перехватить часть стока и задержать переносимый водой грунт. Такие барьеры могут способствовать инфильтрации и уменьшать эрозию.
Мы не утверждаем, что наша система является инженерно рассчитанной системой таких противоэрозионных барьеров.
Но механизм, который мы наблюдаем и пытаемся использовать, — тот же.
Ветки, уложенные по краю террасы.
А потом мы перестали стричь почти всю траву
Когда-то аккуратно выкошенный участок казался нам признаком хорошего ухода.
Теперь всё чаще происходит наоборот.
Мы стараемся косить прежде всего там, где действительно нужны дорожки и проход.
Остальную растительность — особенно летом — оставлять повыше.
Причин оказалось сразу несколько.
Весной и в начале лета здесь огромное количество насекомых.
Светлячки.
Пчёлы.
Другие опылители.
Часть жизни вообще проходит у самой поверхности земли или внутри неё.
Но со временем, особенно после применения сидератов, мы начали замечать ещё одно преимущество.
Под высокой растительностью почва гораздо меньше оказывается под прямым солнцем.
Она медленнее нагревается.
Органический материал остаётся на поверхности.
После дождя открытая голая земля и земля под травой ведут себя совершенно по-разному.
Поэтому теперь высокая трава для нас всё меньше выглядит как:
«что-то, что мы не успели убрать».
Она стала ещё одним элементом водной системы.
Что говорит наука
Эффект зависит от климата, вида растительности и способа покоса, поэтому здесь нельзя вводить универсальное правило.
Но исследования действительно показывают, что сильное удаление растительного покрова может повышать дневную температуру поверхности почвы и уменьшать её влажность.
Для нашей Gombetea это лишь механизм, который согласуется с тем, что мы наблюдаем сами:
затенённая живая почва летом ведёт себя иначе, чем открытая солнцу.
Дорожка среди живой растительности.
А что насчёт росы?
Здесь пока остаётся вопрос, который особенно хочется когда-нибудь измерить.
Летом воздух в Версилии очень влажный.
Море совсем рядом.
Днём склон сильно нагревается, а ночью растения и поверхность земли остывают.
И утром на растительности появляется вода, которой никто её не поливал.
Нам давно интересно, какую роль этот ночной конденсат играет именно у нас.
Может ли высокий травостой не только затенять почву, но и предоставлять огромную поверхность, на которой собирается дополнительная атмосферная влага?
Пока мы этого не знаем точно.
Мы не измеряли количество росы на нашем участке пермакультуры Gombetea и не можем сказать, какую долю летней влаги она действительно даёт растениям.
Но сама идея не является фантазией.
Что говорит наука
Роса — реальный компонент водного баланса некоторых травяных экосистем.
Исследования показывают, что вода может конденсироваться непосредственно на растительном пологе, а количество росы зависит от температуры, влажности воздуха, структуры и высоты растительности, а также других микрометеорологических условий. В одном исследовании луговой растительности в диапазоне высоты примерно 5–80 см количество образующейся росы в целом увеличивалось с высотой растительного полога.
Для нашего участка это остаётся гипотезой, которую ещё нужно проверить.
Не полностью изменить ландшафт
Наверное, самое важное изменение произошло именно здесь.
Раньше мы чаще смотрели на участок и думали:
что ещё нужно построить?
Какую траншею выкопать?
Как подвести воду?
Как изменить склон?
Теперь вопрос всё чаще другой:
что здесь уже работает без нас?
Где вода сама замедляется?
Где она естественно собирается?
Где должна впитаться?
А где ей, наоборот, необходимо дать спокойно уйти?
Ниже по склону вода естественным образом продолжает путь через лес к небольшому ручью.
И нам не нужно управлять каждой её каплей от вершины до самого низа.
Нам достаточно постараться сделать так, чтобы по дороге она успела оставить здесь чуть больше жизни.
Чуть больше влаги.
Чуть больше земли.
Чуть больше органического материала.
Наверное, именно поэтому название этой главы для нас постепенно стало буквальным.
Мы не учимся хранить воду.
Мы учимся оставлять её на горе немного дольше.
Не бороться с силой тяжести.
Не строить плотину против каждого ливня.
Не ставить огромные некрасивые пластиковые кубические контейнеры для дождевой воды.
А дать воде больше времени.
Чтобы замедлиться.
Впитаться.
И когда её здесь уже достаточно —
дать ей безопасно уйти дальше.
Профиль горного участка и земляных террас.Террасы, ветки на бортах по краю, куры, подпорки из бамбука и сетка.
